Странно было снова ехать в Испанию. Я не надеялся, что меня когда нибудь пустят опять в эту страну, которую после родины я люблю больше всех стран на свете, да я бы и сам не поехал, пока хоть один из моих испанских друзей еще сидел в тюрьме. Но весной 1953 года, когда мы собрались в Африку, у меня возникла мысль заехать в Испанию по дороге; я посоветовался на Кубе с несколькими приятелями, сражавшимися в гражданскую войну в Испании на той и на другой стороне, и было решено, что я с честью могу вернуться в Испанию, если, не отрекаясь от того, что мною написано, буду помалкивать насчет политики. О визе вопрос не вставал. Американским туристам теперь виза не требуется.
В 1953 году никто из моих друзей уже не находился в тюрьме, и я строил планы, как я повезу Мэри, мою жену, на ферию в Памплону, а оттуда мы поедем в Мадрид, чтобы побывать в музее Прадо, а потом, если нас к этому времени не посадят, еще посмотрим в Валенсии бой быков, прежде чем отплыть к берегам Африки. Я знал, что Мэри ничего не угрожает, так как она раньше в Испании не бывала, а все ее знакомые принадлежат к избранному кругу. В случае чего они сразу же поспешат к ней на выручку.
Не задерживаясь в Париже, мы быстро пересекли Францию и через Шартр, долину Луары и Бордо доехали до Биаррица, где кое кто из знакомых, принадлежащих к избранному кругу, ожидал нас, чтобы вместе с нами пересечь границу. Мы обстоятельно закусили и выпили и условились в определенный час встретиться в отеле в Андайе и вместе ехать дальше. Один из наших знакомых запасся письмом от герцога Мигеля Примо де Ривера, испанского посла в Лондоне, которое своей волшебной силой якобы могло вызволить нас из любой беды. Узнав об этом, я несколько приободрился.
Было мрачно и шел дождь, когда мы добрались до отеля в Андайе, мрачно и пасмурно было и на другое утро, и низко нависшие тучи скрывали от глаз испанские горы. Знакомые наши в назначенное время не явились. Я подождал час, потом еще полчаса. Потом мы двинулись к границе.
Пограничный пост тоже выглядел довольно мрачно. Я предъявил наши паспорта, и полицейский инспектор долго изучал мой паспорт, не глядя на меня. Обычная испанская манера, но от этого не легче.
— Вы не родственник писателю Хемингуэю? — спросил инспектор, по прежнему не глядя на меня.
— Из той же семьи, — ответил я.
Он перелистал паспорт, потом всмотрелся в фотографию.
— Вы Хемингуэй?
Я подтянулся почти по военному и сказал: «A sus ordenes», — что по испански значит и «слушаюсь!», и «к вашим услугам!». Мне случалось слышать и видеть, как эти слова произносились при самых различных обстоятельствах, и, надеюсь, я сумел произнести их и оттенить голосом как нужно.
Во всяком случае, инспектор встал, протянул руку и сказал:
— Я читал все ваши книги, и они мне очень нравятся. Сейчас я поставлю штамп на ваших документах и, если понадобится, помогу вам на таможне.
Так я снова попал в Испанию, и мне даже не верилось, что это правда, и при каждой новой проверке документов — а их еще в трех местах проверяли, пока мы ехали вдоль реки Бидассоа, — я ждал, что вот сейчас нас задержат или отправят обратно.
... Какие же семь, если мы с ней в прошлый
вечер никуда не ездили. Только к Гордону заскочили - по кружке пива выпить -
и сразу домой.
- Выходит, я вру? - говорит она. - Прекрасно, давай прекратим этот
разговор.
Тогда я спросил ее, спокойненько, значит, так спросил, чего ей от меня
нужно. Чтобы я торчал по вечерам дома? Как какой-нибудь малахольный зануда?
Чтобы я, значит, сидел в четырех стенах и слушал, как вопит не своим голосом
наше дитятко? Вот это я ее тогда и спросил. Спокойненько так
поинтересовался, что ей от меня нужно.
- Не кричи, пожалуйста, - это она, значит, в ответ. - Ничего мне от
тебя не нужно.
- Послушай, - говорю я ей- - Я как-миленький каждую неделю выкладываю
этой придурковатой Уиджер восемнадцать долларов, только чтобы она пару
часиков посидела вечером с ребенком. Ради тебя же выкладываю. Чтобы ты не
ухайдакалась до смерти. Чтобы могла иногда поехать развеяться.
И тут она как наскочит на меня, я, говорит, с самого начала против.
Эта, говорит, твоя миссис совсем мне не нравится. Я, говорит, терпеть ее не
могу. А тем более видеть, как эта самая Уиджер держит на руках нашего
малыша. Я, само собой, ответил, что у миссис у самой навалом детей, и она уж
[59] как-нибудь умеет держать младенцев. А Рути мне свое гнет, что как
только мы за порог, эта моя Уиджер наверняка прется в гостиную и почитывает
там журнальчики и ни разу, небось, и не подойдет к бедному крошке. А я ей:
чего она, собственно, хочет? Чтобы миссис Уиджер улеглась рядом с ним в
кроватку? Нет, говорит, она хочет только одного - прекратить этот разговор.
- Рути, - говорю я, - чего ты добиваешься? Хочешь доказать мне, что я
гнусный эгоист?
- Ничего я не добиваюсь. Никакой ты не эгоист.
- Вот спасибо, вот утешила, - говорю. Я тоже при случае не прочь
поехидничать.
А она продолжает: - Просто ты мой муж, Билли...
