А кроме того, мы коснемся и других, не менее важных вопросов,
взятых в самом их наивысшем значении и в свете текущих дней.
3. НА ЧТО ПОХОЖЕ НАШЕ С..
В обоих случаях
он проявил
одинаковую недоверчивость: несколько недель обдумывал сделку. В
этом
отношении жизнь в человеческом обществе, надо признать, нескол..
Я почитаю за счастье, что способствовал обращению ваших мыслей к религии, но я почувствовал бы себя очень несчастным, сударын..
Эта книга писалась в Париже, в Ки-Уэст, Флорида, в Пигготе, Арканзас, в Канзас-Сити, Миссури, в Шеридане, Вайоминг; а окончательная редакция была завершена в Париже, весной 1929 года.
Когда я писал первый вариант, в Канзас-Сити с помощью кесарева сечения родился мой сын Патрик, а когда я работал над окончательной редакцией, в Оук-Парке, Иллинойс, застрелился мой отец. Мне еще не было тридцати ко времени окончания этой книги, и она вышла в свет в день биржевого краха. Мне всегда казалось, что отец поторопился, но, может быть, он уже больше не мог терпеть. Я очень любил отца и потому не хочу высказывать никаких суждений.
Я помню все эти события и все места, где мы жили, и что у нас было в тот год хорошего и что было плохого. Но еще лучше я помню ту жизнь, которой я жил в книге и которую я сам сочинял изо дня в день. Никогда еще я не был так счастлив, как сочиняя все это — страну, и людей, и то, что с ними происходило. Каждый день я перечитывал все с самого начала и потом писал дальше и каждый день останавливался, когда еще хорошо писалось и когда мне было ясно, что произойдет дальше.
—-------------------
(1) Предисловие написано для иллюстрированного издания 1948 года.
Меня не огорчало, что книга получается трагическая, так как я считал, что жизнь — это вообще трагедия, исход которой предрешен. Но убедиться, что можешь сочинять, и притом настолько правдиво, что самому приятно читать написанное и начинать с этого каждый свой рабочий день, — было радостью, какой я никогда не знал раньше. Все прочее пустяки по сравнению с этим.
У меня уже вышел один роман в 1926 году. Но когда я за него принимался, я совершенно не знал, как нужно работать над романом: я писал слишком быстро и каждый день кончал только тогда, когда мне уже нечего было больше сказать. Поэтому первый вариант был очень плох. Я написал его за полгода, и потом мне пришлось все переписать заново. Но, переписывая, я многому научился.
Мой издатель, Чарльз Скрибнер, который превосходно разбирается в лошадях, знает все, что, вероятно, допустимо знать об издательском деле, и, как ни странно, кое-что смыслит в книгах, спросил меня, как я отношусь к иллюстрациям и согласен ли я, чтобы моя книга вышла иллюстрированным изданием. На такой вопрос нетрудно ответить: если только художник не такой же мастер своего дела, как писатель — своего (или лучший), ничто не может быть ужаснее для писателя, чем видеть живые в его памяти места, людей и вещи изображенными на бумаге кем-то, кто ничего этого не знает.
Напиши я роман, действие которого происходит на Багамских островах, я хотел бы, чтобы иллюстрации к нему сделал Уинслоу Хомер, но чтобы при этом он ничего не иллюстрировал, а просто нарисовал бы Багамские острова и то, что он там видел.
...
Ровно в двенадцать, переодевшись для верховой езды, Джон вышел из
отеля. Лошадей было пять, так как верхом пожелали ехать две девочки Блэр. Он
поехал между ними, а Фрэнсис Уилмот с сестрой - впереди.
Девочки Блэр были молоденькие и по-американски хорошенькие - в меру
яркие, круглолицые, румяные - тип, к которому он привык за два с половиной
года, проведенных в Соединенных Штатах. Они сначала были слишком молчаливы,
потом стали слишком много болтать. Верхом ездили по-мужски, и очень хорошо.
Джон узнал, что они, как и устроители пикника мистер и миссис Харисон, живут
на Лонг-Айленде. Они задавали ему много вопросов об Англии, и Джону,
уехавшему оттуда девятнадцати лет, приходилось выдумывать много ответов. Он
начал с тоской поглядывать через уши лошади на Фрэнсиса Уилмота и его
сестру, которые ехали впереди в молчании, издали казавшемся чрезвычайно
приятным. Дорога шла сосновым лесом, между стройных редких деревьев, по
песчаному грунту; солнце светило ясное, теплое, но в воздухе еще был
холодок. Джон ехал на гнедом иноходце и чувствовал себя так, как бывает,
когда только что выздоровеешь.
Девочки Блэр интересовались его мнением насчет английского романиста -
им до смерти хотелось увидеть настоящего писателя. Джон читал только одну
его книгу и из действующих лиц помнил только кошку. Девочки Блэр не читали
ни одной; но они слышали, что кошки у него "восхитительные".
Фрэнсис Уилмот придержал лошадь и указал на большой холм, по виду
действительно насыпанный когда-то людьми. Они все придержали лошадей,
посмотрели на него две минуты молча, решили, что это "очень интересно", и
поехали дальше. Публика, высадившаяся из двух автомобилей, распаковывала в
ложбинке еду. Джон отвел лошадей в сторону, чтобы привязать их рядом с
лошадьми Уилмота и его сестры.
- Моя сестра, - сказал Фрэнсис Уилмот.
- Мистер Форсайт, - сказала сестра.
Она посмотрела на Джона, а Джон посмотрел на нее...
