see the grandstand too hot, but you could hear them all
yelling, deep and terrific on the Pencey side, because practically the whole
school except me was there, and scrawny and faggy on ..
Усталый собеседник тихо, недоверчиво посмеялся.
— Что, не верите? — негромко воскликнул Семен Иванович, тоже, наверно, улыбаясь. — Я вам точно говорю: бросил бы, все бросил бы!
— Что же не бросаете?..
зыка призывно звучит здесь в
тесных зальцах, кинематографы своими кричащими афишами
обещают неслыханное великолепие, четырехгранные фонарики,
приютившись под воротами, подмигивают приветлив..
Сурито что-то сказал Мануэлю. Он не
расслышал.
К черту операционный стол! Не в первый раз ему лежать на операционном
столе. Он не умрет. Если бы он умирал, тут был бы священник.
Сурито что-то говорил ему, подняв ножницы. Вот оно что! Они хотят
отрезать его косичку. Они хотят отрезать его колету.
Он сел на операционном столе. Врач отступил назад, рассерженный.
Мануэль почувствовал, что кто-то схватил его за плечи.
-- Ты этого не сделаешь, Манос,-- сказал Мануэль. Он вдруг ясно услышал
голос Сурито.
-- Успокойся,-- сказал Сурито.-- Не сделаю. Я пошутил.
-- Я был в форме,-- сказал Мануэль.-- Мне просто не повезло. Вот и все.
Мануэль лег на спину. Что-то положили ему на лицо. Все это знакомо. Он
глубоко вдыхал привычный запах. Он устал. Он очень, очень устал. Потом маску
сняли с его лица.
-- Я был в форме,-- слабым голосом проговорил Мануэль.-- Я был в
блестящей форме.
Ретана посмотрел на Сурито и пошел к дверям.
-- Я останусь с ним,-- сказал Сурито.
Ретана пожал плечами.
Мануэль открыл глаза и посмотрел на Сурито.
-- Скажи сам, разве я не был в форме, Манос? -- спросил он, с надеждой
глядя на Сурито.
-- Еще бы,-- сказал Сурито.-- Ты был в блестящей форме. Санитар наложил
маску на лицо Мануэля, и он глубоко вдыхал знакомый запах. Сурито неуклюже
стоял возле стола, наблюдая.
...
Звякнуло разбиваемое в сотый раз окно, заклубилась пылью штукатурка
лепного потолка, заметалась рикошетом пойманная пуля и, обессиленная, упала
на мягкий плюш зеленого кресла.
Звякнули в сто первый раз осколки стекол, и стыдливо опустили глаза
строгие мадонны, беспечные нимфы раззолоченных картин от залпа особенной
ругани, выпущенной матросом, когда рванула контрреволюционная пуля в приклад
матросской винтовки, искорежила магазинную коробку.
- Лучше бы в голову, стерва! - проговорил он, одной рукой отбрасывая
винтовку в сторону, другой выхватывая маузер из кобура.
- Сколько времени еще осталось?
Но часы, тяжелые, солидные, едко смеялись лицом циферблата и, точно
умышленно, затягивали минуты. Сдерживали ход тяжелых стрелок. Для того чтобы
дать возможность сомкнуться кольцу молчаливо враждебных стен и сжать мертвой
хваткой последних трех из "банды", разгромившей бархатный уют пальмовых
комнат.
Оставалось еще сорок минут, когда матрос, насторожив вдруг спаянное с
сережкой ухо и опрокидывая столик с китайской вазой, с ревом бросился в
соседнюю комнату.
И почти одновременно оттуда три раза горячо ахнул его маузер.
Потом послышался крик. Отчаянный женский крик.
Мы со Степаном бросились к нему.
Распахнули дверь.
И сквозь угарное облачко пороховой дымки увидали плотно сжатые брови
матроса, а в ногах у него - белое шелковое платье и тонкую, перехваченную
браслетом руку, крепко сжимающую ключ.
- Курва! - холодно сказал матрос...
