Он повернул лодку так, чтобы провести дорожку мимо охотившихся форелей,
а потом стал грести к мысу. Марджори начала наматывать лесу на катушку
только тогда, когда лодка коснулась носом берега.
Они вытащили ее на песок, и Ник взял с кормы ведро с живыми окунями.
Окуни плавали в ведре. Ник выловил трех, отрезал им головы и счистил
чешую, а Марджори все еще шарила руками в ведре; наконец она поймала
одного окуня и тоже отрезала ему голову и счистила чешую. Ник посмотрел на
рыбку у нее в руке.
- Брюшной плавник не надо срезать, - сказал он. - Для наживки и так
сойдет, но с брюшным плавником все-таки лучше.
Он насадил очищенных окуней с хвоста. У каждого удилища на конце
поводка было по два крючка. Марджори отъехала от берега, зажав леску в
зубах и глядя на Ника, а он стоял на берегу и держал удочку, пока не
размоталась вся катушка.
- Ну, кажется, так! - крикнул он.
- Бросать? - спросила Марджори, взяв леску в руку.
- Да, бросай.
Марджори бросила леску за борт и стала смотреть, как наживка уходит под
воду.
Она снова подъехала к берегу и проделала то же самое со второй леской.
Ник положил по тяжелой доске на конец каждой удочки, чтобы они крепче
держались, а снизу подпер их досками поменьше. Потом повернул назад ручки
на обеих катушках, туго натянул лески между берегом и песчаным дном
канала, куда была брошена наживка, и защелкнул затворы. Плавая в поисках
корма у самого дна, форель схватит наживку, кинется с ней, размотает за
собой леску, предохранитель опустится, и катушка зазвенит.
Марджори отъехала подальше, чтобы не задеть лесок. Она налегла на
весла, и лодка пошла вдоль берега. Вслед за ней по воде тянулась мелкая
рябь. Марджори вышла на берег, и Ник втащил лодку выше, на песок.
- Что с тобой. Ник? - спросила Марджори.
- Не знаю, - ответил Ник, собирая хворост для костра.
Они разложили костер. Марджори сходила к лодке и принесла одеяло.
Вечерний ветер относил дым к мысу, и Марджори расстелила одеяло левее,
между костром и озером.
Марджори села на одеяло спиной к костру и стала ждать Ника. Он подошел
и сел рядом с ней. Сзади них на мысу был частый кустарник, а впереди -
залив с устьем Хортонс-Крика. Стемнеть еще не успело. Свет от костра
доходил до воды. Им были видны два стальных удилища, поставленных под
углом к темной воде. Свет от костра поблескивал на катушках.
Марджори достала из корзинки еду.
- Мне не хочется, - сказал Ник.
- Поешь чего-нибудь, Ник.
- Ну, давай.
Они ели молча и смотрели на удочки и отблески огня на воде.
...
Не подымаясь с земли, я вынул свои пистолеты, два из подмышек, третий
-- не помню откуда, и из всех трех разом выстрелил во все свои виски и
опрокинулся на клумбу, с душой, пронзенной навылет.
2.
"Разве это жизнь? -- сказал я, подымаясь с земли. -- Это дуновение
ветров, это клубящаяся мгла, это плевок за шиворот -- вот что это такое. Ты
промазал, фигляр. Зараза немилая, ты промахнулся из всех трех пистолетов, и
ни в одном из них больше нет ни одного заряда".
Пена пошла у меня изо рта, а может, не только пена. "Спокойно! У тебя
остается еще одно средство, кардинальное средство, любимейшее итальянское
блюдо -- яды и химикалии". Остается фармацевт Павлик, он живет как раз на
Гагаринской, книжник, домосед Павлик, пучеглазая мямля. Не печалься, вечно
ты печалишься! Не помню кто, не то Аверинцев, не то Аристотель сказал:
"Umnia animalia post coitum opressus est", то есть: "Каждая тварь после
соития бывает печальной", -- а вот я постоянно печален, и до соития, и
после.
А лучший из комсомольцев, Николай Островский, сказал: "Одним глазом я
уже ничего не вижу, а другим -- лишь очертания любимой женщины". А я не вижу
ни одним глазом, и любимая женщина унесла от меня свои очертания.
А Шопенгауэр сказал: "В этом мире явлений... " (Тьфу, я не могу больше
говорить, у меня спазмы. ) Я дернулся два раза и зашагал дальше, в сторону
Гагаринской. Все три пистолета я швырнул в ту сторону, где цвели персидские
цикламены, желтофиоли и черт знает что еще.
"Павлик непременно дома, он смешивает яды и химикалии, он готовит
средство от бленнореи", -- так я подумал и постучал: - Отвори мне, Павлик.
Он отворил, не дрогнув ни одной щекой и не подымая на меня бровей; у
него было столько бровей, что хоть часть из них он мог бы на меня поднять,
-- он этого не сделал...
