Дом Хемингуэя в Айдахо могут продать соседям

Предметом серьезных споров стала судьба дома Эрнеста Хемингуэя в Кетчуме (Айдахо), пишет The Guardian. Фонд Дома Хемингуэя хочет превратить здание, в котором писатель покончил с собой, в музей. Но местные жители выступают категорически против этой инициативы. В апреле природоохранная организация Nature Conservancy, владеющая памятником, должна принять окончательное решение: продать дом соседям или же передать его в распоряжение Фонда.

По словам главы Nature Conservancy в Айдахо Джеффа Пампуша (Geoff Pampush), дом является "постоянной головной болью". Пампуш подчеркнул, что на его поддержание в хорошем состоянии ежегодно уходит 50 тысяч долларов. "Наша задача - следить за сохранностью природных ресурсов, а не исторических ценностей", - заявил он. Поэтому оставлять здание за собой организация не намерена. В связи с этим жители выражают крайнюю обеспокоенность планами Фонда. Они готовы сами выкупить дом, лишь бы избежать притока в город туристов.

Мнения родственников о том, как следует распорядиться домом, разделились. Внучка писателя является одним из членов правления Фонда Дома Хемингуэя и выступает за то, чтобы сделать дом открытым для посещений. Сын писателя Патрик Хэмингуэй (Patrick Hemingway) считает, что дом напоминает о самоубийстве писателя и его стоит "списать, как старый линейный корабль".

Основные свои произведения, среди которых роман По ком звонит колокол (1940) и рассказ Старик и море (1952), Хемингуэй создал на Кубе. Там он жил с 1939 года до начала Второй мировой войны и поле окончания войны. Собственность в Кетчеме нобелевский лауреат приобрел в 1960 году, а через год, в июле 1961, в этом же доме покончил с собой. В 1986 году, после смерти вдовы Хемингуэя, дом по завещанию перешел к Nature Concervancy.

Источник www.russianmiami.com

Тем временем:

...

Но одно дело - уловить образ как образ, и совсем другое - задуматься о его природе вообще. Единственным средством построения правильной теории образа было бы суровое воздержание от каких бы то ни было предположений, не имеющих непосредственного источника в рефлексивном опыте, поскольку существование в образе весьма трудно уловимый модус бытия. Чтобы схватить его, надо напрягать ум и, главное, уметь избавляться от нашей, почти непреодолимой привычки конституировать все модусы существования по типу существования физического. Здесь особенно велик соблазн их смешения, т.к. лист бумаги в образе и в реальности есть один и тот же бумажный лист в двух различных планах существования. Как только наш ум отвращается от чистого созерцания образа как такового, и мы начинаем размышлять о нем, не прибегая к образам, не образуя их, что-то сдвигается, соскальзывает. И от утверждения единства сущности образа и объекта мы переходим к утверждению тождества их существования. Из того, что образ есть объект, делается вывод, что он и существует как объект. Тем самым конституируется наивная метафизика образа, превращающая его в копию вещи. Причем, такую копию, которая сама существует как вещь. И в результате лист бумаги «в образе» наделяется теми же самыми качествами, что и лист бумаги как таковой, «в подлиннике». Теперь он инертен и более не существует только для сознания, он существует «в себе», возникает и исчезает по собственной прихоти, а не по воле сознания; переставая восприниматься, он не перестает существовать, продолжая вовне сознания вести себя как вещь. Эта метафизика, или, скорее, наивная онтология присуща всем. Отсюда и любопытный парадокс: тот же самый человек, не обладающий психологической культурой, который только что заявлял нам о своей способности принимать образы непосредственно за образы, теперь добавляет, что он их видит, слышит и т.д. Дело здесь в том, что первое его утверждение проистекает из спонтанного опыта, а второе - из наивно сконструированной теории...

Сартр Жан Поль (Sartre Jean-Paul Charles Aymard)
«Воображение (фрагменты)»