Эдуард Макаревич. Испанские страсти - журналисты и разведчики

Эрнест Хемингуэй

Лучший роман великого американского писателя Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» — о гражданской войне в Испании. С началом ее он сразу принял сторону республиканцев. Из-за этого даже случился конфликт с женой. Полин, убежденная католичка, сочувствовала франкистам, которых поддерживала церковь. Но Хемингуэй нашел опору у Марты Гэлхорн, убежденной антифашистки, известного в США репортера. Она тоже была за республиканцев. С ней он познакомился случайно в один из дней декабря 1936 года в баре американского городка Ки-Уэст. Он сразу обратил внимание на ее ноги, красота которых эффектно подчеркивалась короткой черной юбкой.

К марту 1937 года Хемингуэй как репортер Североамериканского газетного объединения НАНА уже обосновался в Мадриде, в гостинице «Флорида». Следом там появилась Марта Гэлхорн, специальный корреспондент журнала «Кольерс». И началась их испанская жизнь — любовные отношения с привкусом опасности, с дыханием смерти. Их гостиница была в радиусе обстрела франкистской артиллерии. Часто ночью начинали рваться снаряды, и обитатели номеров спешили в подвал. Последними, не успев остыть от жара постели, прибегали Хемингуэй и Марта. «Независимо от того, насколько часто это случается, поражает то, что ты можешь попасть на войну, выйдя из собственной спальни, где ты только что читала детектив или книгу о жизни Байрона», — удивлялась Марта. Эта особенность быта стала частью их жизни, как и работа на передовой.

Спустя годы, переживая в памяти мгновения той счастливой любви, она вдруг раскроется: «Это было единственное время в его жизни, когда он не считал себя центром вселенной… Он был удивительно хорош, прост и честен».

Да, тогда Хемингуэй еще не говорил: «Знаю я этих женщин. Каждая женщина — это масса проблем».

Тогда, в Мадриде, он спасал ее от этих проблем. Одна из них чуть не стоила головы его подруге. Скользкий тип, берлинский корреспондент «Манчестер гардиан» Фредерик Войт, на неделю приехавший в Мадрид и никуда не выходивший из номера, сочинил текст о терроре, устроенном республиканцами в столице. Чистой воды фальшивка. Попади она в руки контрразведки, обученной советскими профессионалами, его бы арестовали. Он, вероятно, догадывался о такой перспективе. Поэтому попросил Марту вывезти из Мадрида запечатанный пакет с тремя машинописными страницами. И та взяла. Хемингуэй, узнав об этом, намял Войту бока. Он уже познал испанскую действительность и знал возможности испанской контрразведки. У него там были свои люди, которые неплохо ориентировали его в местных нравах.

В сентябре 1937 года он с Мартой снова приехал в Испанию. Все тот же отель «Флорида» стал их пристанищем. Снова поездки на фронт, опять штабы и окопы. Сотни километров по прифронтовым дорогам на маленьком и выносливом «Рено». С собой возили и одеяла, и матрасы, и портативную печь. Спали в машине или в крестьянских домах, если оказывались поблизости. Покупали у крестьян нехитрую пищу и домашнее вино, до которого был так охоч Хемингуэй. Когда возвращались во «Флориду», устраивали праздник. Горячая ванна, стаканчик абсента и теплая постель. Потом отписывались для своих изданий, щекоча друг друга неожиданными журналистскими находками. Тогда же Хемингуэй начал писать единственную свою пьесу «Пятая колонна», о борьбе республиканской контрразведки с фашистским подпольем.

Во «Флориде» номер Хэмингуэя из двух комнат превратился в этакий военный клуб. К нему часто наведывались командиры из американского батальона имени Линкольна, чтобы выпить, закусить, принять горячую ванну. Там в Испании родился у него замысел романа о гражданской войне республиканцев с франкистами, которых поддерживали Муссолини и Гитлер. Дело было за материалами, за фактами, за историями, из которых вырастет сюжет. И здесь ему хорошо помог корреспондент «Правды» Михаил Кольцов. Без него и роман бы не состоялся. Он сводил его с нашими советниками, «поставлял» ему наших военных для бесед, снабжал документами из штабов. Именно Кольцов уговорил встретиться с Хемингуэем и Хаджи Мамсурова, старшего советника по разведке и диверсиям в 14-м (партизанском) корпусе, руководившего диверсионными группами в тылу франкистов. Тот долго не соглашался, а когда они все же поговорили, впечатление у него осталось об американском журналисте неприятное. Мамсуров спустя годы так рассказывал об этой встрече:

— В нашем роду никто не пил. Я не люблю пьяных людей, подвыпившие компании. Тогда же совсем не переносил запаха водки, коньяка. А Хемингуэй был нетрезв. Хемингуэй почему-то говорил по-французски, и Кольцов переводил. Хемингуэй слушал, записывал и все время прикладывался к стакану с вином. Его очень забавляло, что я не пью. Помнится, в тот вечер я сказал Кольцову, что мне не нравится этот американец. Но Михаил Ефимович вновь настаивал на подробном рассказе, объяснил, как важно, чтобы Хемингуэй написал правду об Испании.

Для Хемингуэя разговор с Мамсуровым оказался настолько важным, что он его записал до мельчайших подробностей. Но нужны были новые факты и впечатления. И тогда Кольцов добился разрешения у Орлова на поездку Хемингуэя в учебно-тренировочный лагерь, где постигали диверсионное дело бойцы, действовавшие потом в составе диверсионных групп в тылу франкистских войск. В этом лагере, располагавшемся в прифронтовом городке Альфамбре, Хемингуэй побывал в марте 1937 года. Там он познакомился с Артуром Спрогисом, военным советником из Советского Союза, возглавлявшим в то время подготовку специалистов-диверсантов для «герильерос» — мобильных групп, засылаемых за линию фронта. Военный разведчик Артур Спрогис в Великую Отечественную войну будет командовать подразделением 9903 — центром подготовки и заброски разведчиков-диверсантов за линию фронта. Одна из его героических воспитанниц Зоя Космодемьянская — чей подвиг вошел в официальную историю войны.

А в тот далекий мартовский день Спрогис терпеливо отвечал на дотошные вопросы Хемингуэя. Того особо интересовала, наряду с подрывном делом, работа проводников, которые вели группу к месту диверсии, — кто они были, как их находили, какая у них была тактика? В конце концов Хемингуэй попросил взять его на боевую операцию, в тыл противника. «Если будет разрешение, — возьмем», — просто сказал Спрогис.

Пабло Пикассо

Разрешение дал Мамсуров. Хотя Хемингуэй ему не понравился, Кольцов убедил: «Американцу нужно посодействовать, он по духу наш человек». И Хемингуэй тогда сходил во вражеский тыл. Группа Антония Хруста («Пепе»), польского коммуниста, взорвала в том рейде поезд с боеприпасами для франкистов и разрушила железнодорожную линию Сан-Рафаэль–Сеговия. Хемингуэй был одиннадцатым в этой группе. Ему дали две гранаты, винтовку и продуктовый паек, остальные несли, помимо оружия и запаса еды, по двадцать килограммов взрывчатки. Когда поезд взлетел на воздух и бесформенной грудой рухнул под откос, Хемингуэй хладнокровно снимал эту картину на свою фотокамеру.

И еще с одним интересным человеком сблизился писатель в том закордонном походе — с бойцом, что шел замыкающим в группе и присматривал по приказу командира за неопытным Хемингуэем. Боец этот оказался сыном известного русского террориста, эсэра Бориса Савинкова.

А потом был и еще один рейд Хемингуэя в тыл к франкистам, — опять с легкой руки Кольцова и Мамсурова. Эта операция легла в основу одной из главных сюжетных линий романа «По ком звонит колокол». Герой его Роберт Джордан должен взорвать мост в тылу франкистов в горах Гвадаррамы. Вся интрига строится вокруг этой операции. Особенности, нюансы и детали диверсий, рассказанные Мамсуровым и Спрогисом по настоянию Кольцова, да и личный опыт Хемингуэя после двух рейдов за линию фронта вошли в это повествование.

Михаил Кольцов в Мадриде жил в «Гэйлорде» — отеле советской военной миссии. Он тоже превратил свой номер в военный клуб, как и Хемингуэй. Но пошел дальше, сделал из него своеобразный салон. Там нравилось бывать Хемингуэю, хотя поначалу его насторожила роскошная обстановка и обильные закуски. Непривычно это в прифронтовом городе.

Пабло Пикассо. Герника. 1937.

У Кольцова можно было узнать, что творится на самом деле, чего можно ожидать и чего бояться. Такие сведения весьма важны для военного корреспондента. Тогда-то у Хемингуэя и родилось загадочное выражение: «Если что-либо справедливо по существу, ложь не должна иметь значения». Он его потом использовал в своей книге.

Общение с Кольцовым, с его военными соотечественниками позволило Хемингуэю дать им весьма точные характеристики в своем романе. И Сталин, читая переведенный для него текст, мог с удовлетворением отметить, что некоторые оценки, исходившие от НКВД, совпадали с хемингуэевскими. В отношении Клебера, например. «Клебер был хороший солдат, но ограниченный и слишком разговорчивый для того дела, которым занимался». Артур Сташевский, он же Клебер, политический советник испанского правительства, по возвращении домой сгинул в сталинской репрессивной мясорубке.

Со страниц романа Карков-Кольцов говорил иронично и зло. О несерьезности путча испанских троцкистов, о сомнениях по поводу их связей с фашистами, об излишне поднятом политическом шуме, — читается между строк. И фразы его полны двусмысленностей. Но ознакомиться со взглядами Каркова-Кольцова Сталин мог только в конце 1940 года, когда ему перевели роман Хемингуэя. Сам Кольцов к тому времени уже был расстрелян, жив был только его романный персонаж.

Хемингуэй долго не мог остыть от острых дискуссий с Кольцовым о политике испанского правительства, об индивидуальном терроре, о позиции армейской верхушки. Удивлялся жестким заявлениям своего советского оппонента: «Если я иногда шучу, это еще не значит, что испанскому народу не придется когда-нибудь пожалеть о том, что он не расстрелял кое-каких генералов, которые и сейчас находятся у власти». Нравился ему Кольцов, и он сказал о нем в романе: «У него была хорошая голова, столько внутреннего достоинства и внешней дерзости».

Собираясь покинуть Испанию, Хемингуэй первым делом просмотрел все свои записи, заметки, собранные документы. Cколько же их набралось, — спасибо Кольцову! Большинство уничтожил. И Марту не просил спрятать ценные бумаги на теле, тело — это святое, оно для другого.

Но выручила память, феноменальная память. Она сохранила почти все. Поэтому так достоверны события и герои романа. В собирании и запоминании информации он поработал не хуже профессионального агента разведки. Не зря столько внимания уделил его персоне тогдашний директор ФБР Эдгар Гувер. Но он, профессионал политического сыска, так и не cмог понять, что вся эта информация работала на художественный замысел.

В Америке, когда вышел роман, Хемингуэю попеняли за симпатии к коммунистам. Чаще всего ему припоминали слова, которые он вложил в уста своего главного героя из романа «По ком звонит колокол»: «Здесь, в Испании, коммунисты показали самую лучшую дисциплину и самый здравый и разумный подход к ведению войны. Он признал их дисциплину на это время, потому что там, где дело касалось войны, это была единственная партия, чью программу и дисциплину он мог уважать».

Вообще-то атмосфера романа очень уж близка нашему, русскому ощущению жизни и смерти. Роберт Джордан, главный герой, и погиб как-то по-русски, по-советски. Вот его последние минуты в изображении Хемингуэя: «Он лежит на дороге с раздробленной ногой: он отослал своих товарищей. Он один. У него ручной пулемет. Он может застрелиться, но хочет, умирая, убить несколько фашистов». Как это знакомо по нашим романам о людях на войне.

Откуда у Хемингуэя такое мироощущение сражающегося человека? Может, от людей из Советского Союза, с которыми его знакомил Михаил Кольцов? Там были яркие натуры, достойные характеры. Как же Кольцов завидовал ему, писателю, взявшемуся за такой роман, рискнувшему раскрыть эти характеры! В Мадриде он с горечью сказал Илье Эренбургу: «Другие напишут романы. А что от меня останется? Газетные статьи-однодневки. Даже историку они не очень-то понадобятся, ведь в статьях мы показываем не то, что происходит в Испании, а то, что в Испании должно было бы произойти…».

Острый ум и огромное тщеславие, на грани эгоцентризма. Из этого был соткан Кольцов. А Испания особенно показала, насколько он перешагнул пределы своих возможностей. И прежде всего в игре со Сталиным.

Источник: www.journalist-virt.ru

Тем временем:

...
А правда заключалась в том, что Декстер Смит подошел к той грани, за которой начинает просматриваться стремление умереть. Причин для такого состояния духа хватало, и они не являлись слишком сложными. Он крепко привязался к Ямайке, и тропическая праздность разъела его настолько глубоко, что внешне он напоминал вроде бы прочно стоящее дерево, хотя его ядро давно превращено в труху термитами лени, излишней снисходительности к себе, чувства вины за какие-то прошлые грехи и общего отвращения к собственной личности. С тех пор, как два года назад умерла Мэри, он никого не полюбил. Он не был уверен в том, что и ее-то по-настоящему любил, но чувствовал, что каждый час и день ему не хватало ее любви к нему и ее веселого, шумного, ворчливого, а зачастую и раздражающего присутствия. К международным отбросам общества, в котором Смит вращался на "Северном побережье", он не испытывал ничего, кроме ненависти, хотя, бывало, и мартини пил, и закусывал за их счет. Он мог бы подружиться с более солидными людьми, например фермерами, владельцами плантаций на побережье, местными интеллектуалами, политиками, но это означало бы возвращение к тем серьезным ценностям жизни, против которых восставали его душа и ленивое тело. Так что вопрос о сокращении выпивок он перед собой ставить не собирался. Смиту все решительно надоело, надоело до смерти, и, если бы не один жизненный момент, он давно бы опустошил бутылку веронала, которую легко достал у местного врача. Линия жизни, заставлявшая его карабкаться к краю пропасти, была незамысловатой. Горькие пьяницы весьма отчетливо проявляют свои темпераменты, и к какому типу из классической четверки они относятся - сангвиникам, флегматикам, холерикам или меланхоликам - определить легко.
Пьяница-сангвиник надирается до впадения в истерику и идиотизм; флегматик погружается в трясину мрачного уныния; холерик - ожившая пьяная дерущаяся карикатура из мультфильма, значительную часть времени вынужден проводить в тюрьме за избиение людей и порчу вещей; наконец, меланхолик становится жертвой слезливой сентиментальности и жалости к самому себе...

Ян Флеминг (Ian Fleming)
«Осьминожка»