Михаил Ульянов. Эрнест Хемингуэй. Американская мечта

Я, Хадсон...

Для меня Хемингуэй связан прежде всего с Анатолием Васильевичем Эфросом, который неожиданно позвал меня сниматься на телевидении в фильме по его любимым «Островам в океане». До этого были Маршал Жуков, Председатель и вдруг — Хадсон. Угрюмый богатый человек на берегу Атлантического океана. Белые брюки, прибой, красивая женщина...

Я не могу сказать, что Хемингуэй, когда я читал его до встречи с Эфросом, произвел на меня какое-то особое впечатление. Я понимал, что это большая литература, я понимал, что эта литература имеет какой-то свой голос, свой внутренний мир, узнаваемый и в то же время ни на кого не похожий. Кстати сказать, это была высококлассная работа — и режиссерская, и операторская, я имею в виду фильм. Простейшими средствами была создана потрясающая атмосфера. Это была даже не декорация. Висела такая тюль, которая колебалась от теплого воздуха, идущего с моря. И вот Анатолий Васильевич для меня, во время работы, открыл Хемингуэя, которого я почувствовал не головой, а сердцем. История Хадсона — собственно говоря, это история самого Хемингуэя, который был всегда биографичен. Он говорил о своих переживаниях. Он не сочинял, не выдумывал, он старался разобраться в себе. И в чем же он разобрался?

Он разобрался, что жизнь предъявляет человеку бесконечное количество вопросов и задач, которые он должен решить для того, чтобы быть человеком, а не животным. Есть вопросы, которые он не в силах решить, он это понимает. И Хадсон понимает, и Хемингуэй понимает. Что остается делать человеку? Закрыть лицо руками, заплакать навзрыд, убежать, спрятаться в темный угол? Нет. Герои Хемингуэя принимают жизнь такой, какая она есть, не обманываясь в том, что жизнь — жестокая штука. И надо ее прожить. Сопротивляясь, принимая неизбежность этой жизни, не теряя при этом человеческого достоинства. Для Хемингуэя, человека сдержанного, я бы сказал — подчеркнуто сдержанного, главное — это не показать свою душу другому, даже детям, даже любимой. Знаменитая сцена с женой, когда он знает, что сын погиб, а она еще не знает...

Он испытывает желание спасти ее, как-то подготовить, и они оба, эти два жестких, железных человека, принимают мужественно этот страшный удар. Хотя, конечно, это гибель. И вот эти страшные удары, раз уж мы говорим, что Хадсон — это, по сути дела, биография Хемингуэя, и привели писателя к такому трагическому, непонятному финалу. То ли застрелился, то ли несчастный случай. В любом случае в этом есть тоже какой-то вызов жизни. Он ее не победил, не преодолел, не смог заставить соответствовать его желаниям, напротив, он сам должен был соответствовать и жизни, и времени. Но тем не менее он сказал: прийти или уйти — это я решу сам и ни у кого не попрошу ни совета, ни согласия, ни поддержки. Это мое дело. Хемингуэй-Хадсон не хочет, чтобы его поддерживали, а тем более жалели. Это унизительно, а он — человек гордый. Он не хочет сдаваться, он не хочет сдаваться рыбе. РЫБЕ!!!... Победа над этой рыбой — как победа человека вообще. У Хемингуэя всегда идет незримая, бесконечная борьба с жизнью и с судьбой.

Почему было такое поголовное увлечение Хемингуэем? А что мы имели свое? Я имею в виду литературу пятидесятых. Натужное, показное геройство, идеологические задачи, бесконечные цитаты — так можно, так нельзя. Знаком, символом государства стала статуя Мухиной, в которой воплощена непоколебимость и сталистость нашей страны. А люди-то жили в этой сталистой стране каждый по-разному, но все одинаково трудно. По той простой причине, что изображать — это одно, а быть — это другое.

Мы больше изображали, чем были. Сплошная показуха. Мы действительно быстро строили — но какой ценой! Мы действительно прокладывали каналы — но какими костьми! И все с шумом, с треском, с помпой, а тут... Не громкий, не крикливый, не показушный героизм. Борьба с самим собой, со своими страстями, с судьбой — каждодневная, мучительная. Он ни к кому не лезет со своими переживаниями, а мы в это время лезли к человеку в душу — товарищеские суды, профсоюзные собрания и все прочее. Все на публику, на подчинение, на подавление. И вдруг Хадсон, и вдруг «По ком звонит колокол», и вдруг «Фиеста». И вдруг человек, который живет и никого к себе не пускает, и что с ним происходит — это его личное дело. И Эфрос, мне кажется, снимал это потому, что в Хемингуэе он черпал подтверждение тому, что во что бы то ни стало надо жить. Надо работать, как бы ни было невыносимо, тяжко, но другой жизни нет, есть только та, которая есть. И надо принимать ее такую и благословлять судьбу за то, что она есть. И жить.

Источник: www.socarchive.narod.ru

Тем временем:

... Осмотрительно, мудро и тонко Я давал наставленья послам, Чтоб оттуда достать лебеденка Благородного выводка нам. И Гер-Педер, моряк именитый, На холодный исландский утес Из Ирландии, лавром увитой, Королевского сына привез. Гондла вырос, и ныне венчают Гондлу с Лерой Спаситель и Тор, Это волки союз заключают С лебедями спокойных озер. Две страны под единой державой, Два могучих орлиных крыла Устремятся за громкою славой Непреклонною волей орла.

        Груббе Только кровь в нем, о Конунг, не наша, Слаб в бою он и в играх ленив…

        Снорре Но Ирландия — полная чаша Виноградников, пастбищ и нив.

    (Конунг уходит). Сцена вторая

    Снорре, Груббе, Лаге, Ахти

    (хохочут).

        Лаге Гондла! Гондла, властитель великий!

        Ахти Ну наделал Гер-Педер хлопот!

        Снорре Не признаем его мы владыкой, Но может быть признает народ.

        Ахти А когда мы откроем народу Все, что знаем об этом щенке, Кто такой он, какого он роду, Где он будет, в дворце иль реке?

        Груббе Гондлу сжить нам пора бы со света, Что нам конунг, ведь мы в стороне, Надоела история эта Подмененных мальчишек и мне.

        Лаге Конунг стар,

        Снорре Вы же знаете, дети, Что страшней не найти никого, Если б даже десятки столетий Навалились на плечи его. Он походкой неспешной, чугунной Сорок тысяч датчан раздавил И, единственный в целой подлунной, На таинственный полюс ступил. Никогда вы его не могли бы О пощаде за ложь умолить, Пусть сожрали Гер-Педера рыбы, Старый Снорре надеется жить...

Гумилев Николай Степанович
«Гондла»